О коллективизации

Он не из местности. Он из местечка. Посчитайте количество его постов. Как иначе объяснить то что он буквально на всех кидается с пеной у рта? Происхождение требует-с...

Селянство очень неплохо стояло, это так. Но оно не было способно отвечать реалиям того времени. А реалии были таковы, что надежда на НЭП в проведении индустриализации не оправдалась и к концу 20 годов Советская Россия практически не имела серьезной тяжелой промышленности. А в это время уже мало кто сомневался в будущей войне. Но селянские тачанки, так неплохо показавшие себя в годы Гражданской, вряд ли были бы действенны против танков и самолетов. Поэтому и пришлось ломать всю эту деревенскую пастораль чтобы форсировать строительство целой отрасли народного хозяйства. Не жидомасонский заговор, не тупость тогдашнего руководства, не желание уничтожить генофонд нации, а суровая необходимость заставила "сгонять" народ в колхозы, оперевшись на которые, страна стала строить тяжелую индустрию.

Расскажи, как это "неплохо стояло", что с момента раздачи земли большевиками (декрет о земле) и до коллективизации количество пахотных земель уменьшалось, почва деградировала, а сборы урожая уменьшались?
Очевидно, что реальных фактов ты не знаешь, с чего ты взял, так будто тебе дано право судить? Особенно своим коротким умишком "чтоб были как шелковые".

Февраль был логическим завершением, а вот октябрь был совершенно нелогичным.

а то, что отчаяние пришло изза войны, не додумались?
то же самое могло случиться и в 45-ом, просто не дали, выдушив на корню

Это нашу дурь не оправдывает.

Да, классик американской литературы Джон Стейнбек хорошо рассказал и описал этот период в своём романе "Гроздья гнева".
Думающим и неленивым читать обязательно.

Хозяева земли приезжали на свою землю, но чаще всего они присылали
вместо себя посредников. Посредники являлись в закрытых машинах, они
перетирали пальцами щепотки сухой земли, а иногда загоняли в почву
земляной бур и брали пробу. Сидя в спаленных солнцем палисадниках,
арендаторы тревожно следили за машинами, снующими по полям. А потом
посредник въезжал во двор фермы и, не выходя из автомобиля, заводил
разговор через окно кабины. Первые несколько минут арендаторы стояли
рядом с машиной, потом присаживались на корточки и, подобрав с земли
прутик, выводили им узоры в пыли.
В открытые двери выглядывали женщины, а из-за их спин — дети.
Светлоголовые дети стояли, широко открыв глаза, потирая одну босую ногу
о другую, шевеля пальцами. Женщины и дети присматривались к мужчинам,
которые разговаривали с посредниками. Они стояли молча.
Хозяева и их агенты бывали разные; некоторые говорили мягко,
потому что им было тяжело делать то, что они делали; другие сердились,
потому что им было тяжело проявлять жестокость; третьи держались
холодно, потому что они давно уже поняли: хозяин должен держаться
холодно, иначе ты не настоящий хозяин. И все они подчинялись силе,
превосходящей силу каждого из них в отдельности. Некоторые ненавидели
математику, которая заставляла их прийти сюда, другие боялись ее; а
были и такие, кто преклонялся перед этой математикой, потому что,
положась на нее, можно было не думать, можно было заглушить в себе
всякое чувство. Если землей владел банк или трест, посредник говорил:
банку, тресту нужно то-то и то-то; банк, трест настаивает, требует... — словно банк или трест были какие-то чудовища, наделенные способностью
мыслить и чувствовать, чудовища, поймавшие их в свою ловушку. Они,
агенты, не отвечали за действия банков и трестов,- они были всего лишь
люди, рабы, а банк — он и машина, он и повелитель. Кое-кто из агентов
даже гордился тем, что они в рабстве у таких холодных и могучих
повелителей. Агенты сидели в машинах и разъясняли людям: вы же знаете,
земля истощена. Сколько лет вы здесь копаетесь, и не запомнишь.
Арендаторы, присевшие на корточки, кивали головой, думали,
выводили узоры в пыли,- да, знаем, да... Если б только поля не заносило
пылью, если б только почва не выветривалась, тогда еще можно было бы
терпеть.
Агенты гнули свое: вы же знаете, земля истощается год от года. Вы
же знаете, что делает с ней хлопок,- губит ее, высасывает из нее все
соки.
Арендаторы кивали головой: они знают, они все знают. Если бы
применять севооборот, тогда земля снова напиталась бы соками.
Да, но теперь уж поздно. И агенты разъясняли махинации и расчеты
чудовища, которое было сильнее их самих. Арендатор может продержаться
на земле, даже если ему хватает только на прокорм и на уплату налогов.
Да, правильно. Но если выпадет неурожайный год, он должен будет
взять ссуду в банке.
А банку или тресту нужно другое, ведь они дышат не воздухом, они
едят не мясо. Они дышат прибылью; они едят проценты с капитала. Если им
не дать этого, они умрут, так же как умрем мы с вами, если нас лишат
воздуха, лишат пищи. Грустно, но что поделаешь. Поделать ничего нельзя.
Люди, присевшие на корточки, поднимали глаза, силясь понять, в чем
тут дело. Дайте нам время. Может, следующий год будет урожайный. Разве
сейчас угадаешь, какой родится хлопок? А войны? Разве сейчас угадаешь,
какие будут цены на хлопок? Ведь из него делают взрывчатые вещества. И
обмундирование. Будут войны — и цены на хлопок подскочат. Может, в
следующем же году. Они вопросительно поглядывали на своих собеседников.
На это нельзя рассчитывать. Банк — чудовище — должен получать
прибыль все время. Чудовище не может ждать. Оно умрет. Нет, уплату
налогов задерживать нельзя. Если чудовище хоть на минуту остановится в
своем росте, оно умрет. Оно не может не расти.
Холеные пальцы начинали постукивать по оконной раме кабины,
заскорузлые пальцы крепче сжимали снующие в пыли прутики. Женщины в
дверях спаленных солнцем домишек вздыхали, переступали с ноги на ногу,
а та ступня, что была внизу, теперь потирала другую ступню, а пальцы
шевелились по-прежнему. Собаки подходили к машине, обнюхивали ее и одно
за другим поливали все четыре колеса. Куры лежали в нагретой солнцем
пыли, распушив перья, чтобы сухая пыль проникла до самой кожи. А в
хлеву, над мутной жижей в кормушках, недоуменно похрюкивали свиньи.
Люди, сидевшие на корточках, снова опускали глаза. Чего вы от нас
хотите? Нельзя же уменьшить нашу долю с урожая, мы и так голодаем. Дети
никогда не наедаются досыта. Нечего надеть — ходим в лохмотьях. Не будь
и у соседей так же плохо с одеждой, мы бы постыдились показываться на
молитвенных собраниях.
И наконец агенты выкладывали все начистоту. Аренда больше не
оправдывает себя. Один тракторист может заменить двенадцать — четырнад

фермерских семей. Плати ему жалованье — и забирай себе
весь урожай. Нам приходится так делать. Мы идем на это неохотно. Но
чудовище занемогло. С чудовищем творится что-то неладное.
Вы же загубите землю хлопком.
Мы это знаем. Мы снимем несколько урожаев, пока земля еще не
погибла. Потом мы продадим ее. В восточных штатах найдется немало
людей, которые захотят купить здесь участок.
Арендаторы поднимали глаза, во взгляде у них была тревога. А что
будет с нами? Как же мы прокормим и себя и семью?
Вам придется уехать отсюда. Плуг пройдет прямо по двору.
И тогда арендаторы, разгневанные, выпрямлялись во весь рост. Мой
дед первый пришел на эту землю, он воевал с индейцами, он прогнал их
отсюда. А отец здесь родился, и он тоже воевал-с сорняками и со змеями.
Потом, в неурожайный год, ему пришлось сделать небольшой заем. И мы
тоже родились здесь. Вот в этом доме родились и наши дети. Отец взял
ссуду. Тогда земля перешла к банку, но мы остались и получали часть
урожая, хоть и небольшую.
Нам это хорошо известно — нам все известно. Мы тут ни при чем, это
все банк. Ведь банк не человек. И хозяин, у которого пятьдесят тысяч
акров земли,- он тоже не человек. Он чудовище.
Правильно!- говорили арендаторы. Но земля-то наша. Мы обмерили ее
и подняли целину. Мы родились на ней, нас здесь убивали, мы умирали
здесь. Пусть земля оскудела — она все еще наша. Она наша потому, что мы
на ней родились, мы ее обрабатывали, мы здесь умирали. Это и дает нам
право собственности на землю, а не какие то там бумажки, исписанные
цифрами.
Жаль, но что поделаешь. Мы тут ни при чем. Это все оно — чудовище.
Ведь это банк, а не человек.
Да, но в банке сидят люди.
Вот тут вы не правы, совершенно не правы. Банк-это нечто другое.
Бывает так: людям, каждому порознь, не по душе то, что делает банк, и
все-таки банк делает свое дело. Поверьте мне, банк — это нечто большее,
чем люди. Банк — чудовище. Сотворили его люди, но управлять им они не
могут.
Арендаторы негодовали: дед воевал с индейцами, отец воевал со
змеями из-за этой земли. Может, нам надо убить банки — они хуже
индейцев и змей. Может, нам надо воевать за эту землю, как воевали за
нее отец и дед? После таких слов приходилось негодовать агентам
придется уехать отсюда.
Но ведь земля наша,- кричали арендаторы. Мы...
Нет. Хозяин земли — банк, чудовище. Вам придется уехать.
Мы выйдем с ружьями, как выходил дед навстречу индейцам. Тогда
что?
Ну что ж, сначала шериф, потом войска. Если вы останетесь здесь,
вас обвинят в захвате чужой земли, если вы будете стрелять, вас обвинят
в убийстве. Банк — чудовище, не человек, но он может заставить людей
делать все, что ему угодно.
А если уходить, то куда? Как мы уйдем? У нас нет денег.
Очень жаль, но что же поделаешь, говорили агенты. Банк, владелец
пятидесяти тысяч акров, тут ни при чем. Вы сидите на земле, которая вам
не принадлежит. Поезжайте в другой штат, может, осенью устроитесь на
сбор хлопка. Может, станете на пособие. А почему бы вам не податься в
Калифорнию? Там всегда есть работа, там не бывает холодов. Да в
Калифорнии стоит только протянуть руку — и рви апельсины. Там урожаи
собирают круглый год. Почему бы вам не переселиться туда? Машины
трогались с места, и агенты уезжали.
Арендаторы снова присаживались на корточки и водили прутиками по
пыли, прикидывали, думали. Лица у них были темные от загара, глаза
выцветшие на ярком свету. Женщины осторожно спускались с крылечка и шли
к мужьям, а позади женщин крались дети, готовые чуть что пуститься
наутек. Мальчики постарше присаживались на корточки рядом с отцами — так солиднее, чувствуешь себя взрослым мужчиной. Подождав немного,
женщины спрашивали: зачем он приезжал?
Мужчины поднимали глаза, и в глазах у них была боль. Придется
уезжать отсюда. Трактор, управляющий. Как на фабрике.
— Куда же мы поедем?- спрашивали женщины.
Не знаем. Не знаем.
И женщины быстро и молча шли назад к дому, гоня перед собой детей.
Они знали: когда мужчина так обижен, так растерян, он может сорвать
злобу даже на тех, кто ему дорог. Они уходили, оставляя мужчин одних,-
пусть думают, пусть вырисовывают свои мысли в пыли.

они не вредители. Просто за себя.

В чем состоит ложь? И я совсем не отрицаю, что реформа под названием коллективизация (причина) вызвала сопротивление коллективизируемых (следствие), которое в свою очередь повлекло гибель 7-ми миллионов человек (следствие). Причина одна — коллективизация.

Он, наверное, на свой генофонд жалуется, на зеркало пенять не получается, вот на деда с бабкой и гонит — генофонд-де не тот дали ему...

Набор тупых перестроечных штампов, тебе в башку журнал "Огонёк" тех лет пропечатали намертво чтоли?