Поломанный

У нас на корабле был Коля И. Кореец. Фамилия И. Он был тихий,
маленький, забитый и грязный. По-русски говорил плохо.... И узбекам он был
не свой, и русским — не земляк. Бедолага. Чего-то ему все время не везло. То
шапку... потеряет, то подушка у него как лягушка. В увольнения его не
пускали, и вдруг выясняется, что наш И — тоже дембель.... И что надо его
уважить и перестать его притеснять, то есть дать парню вздохнуть.
И из первого же своего увольнения И пришел с мертвой собакой в сумке.
Все давай на него орать, давай, дескать, эту собаку за борт. А он не дает.
Обижается. Ни в какую. Да так твердо.
Потом мы видим: а он обиделся сильно. Уволок собаку куда-то, спрятал, и
..., ну, обиделся. Ночью сидит, плачет. Я..., мол, успокойся, старик, плюнь
ты. И понять надо — гадость же, собака эта. А он мне выкладывает, да горько
так, что собаку он зарезал по всем правилам, что собака какая надо, что
целый день он такую искал. И все это он сделал, чтобы нас обрадовать
корейским блюдом.... И опять заплакал. Обиделся сильно.
Я помню, как мы ночью: Коля И, Аброр-узбек — кок и я — сидели и ели эту
собаку, которую Коля долго готовил, а потом волновался, боясь моей реакции.
А я сидел и думал: "Вот я — ем собаку. Может быть, сейчас какая-нибудь
девочка, устав от рыданий, всхлипывая, только-только задремала, а до этого
они с папой, с фонариком, обшарили все дворы, сараи, опросили и обзвонили
всех знакомых — где любимая собачка. Завтра поиски продолжатся, будут
написаны детской рукой объявления, а над кроваткой долго еще будет висеть
фотография щеночка с ленточкой на шее.... Или какая-нибудь бабушка
выглядывает на улицу, смотрит в темноту и, на каждый шорох, спешит к двери,
открывает ее..., и в тишину подъезда, без всякой на то надежды... — Боник,
Боник, Боник.... А потом садится у покрытого клеенкой кухонного стола,
смотрит на миску и плошку с водой в углу кухни и плачет".
Я ел, ел, думал, понимал, что внутри меня, в желудке, уже находится
кусок этого доверчивого и беззащитного существа, которое, наверное,
перевернулось на спину, когда Коля подманил его, и виляло хвостом.... Ел,
пытался ощутить бунт в себе, а мне... было вкусно. Коля вкусно приготовил. Я
думал, до последнего, что не смогу есть, а смог. И с аппетитом. А раньше не
смог бы.... Раньше.... То есть один человек думал, другой — ел. Тот, который
ел, был более... современным..., то есть лучше совпадал со временем. Тем
временем — флотским. Моим флотским временем. А теперь бы я не смог бы есть
собаку. Точнее, не мог бы ночью, на камбузе, с Колей И, узбеком-коком, на
большом противолодочном корабле.... Больше не смог бы... наверное....

Спасатель!