Автор, я понимаю желание поразить читателей "сухими цифрами и фактами", вот только одно но
... В период татаро-монгольского ига ... В 1230 году были сожжены за колдовство четыре волхва...
1237 год — начало нашествия татаро-монгол на Русь.
Кроме того, жестокая казнь Григория Чудотворца подлым Князем Ростиславом мало сообразуется с "Умер свт. Григорий Чудотворец в царствование императора Аврелиана между 270 и 275 гг." — Спецназовец князь Ростислав пробрался в Византию для жестокого ритуального убийства?
В общем, статья очень оригинальная, сибо. Посмеялся.
Народное восприятие смертной казни в России и Западной Европе в XIV-XVII вв.
Публикуем очерк, завершающий сравнительный разбор вопроса о смертной казни в Русском государстве и Западной Европе. Начало: «Цивилизованная» Европа и «варварская» Москва на примере смертной казни".
Сопоставляя русское и западноевропейское законодательство о смертной казни и практику его применения, мы по существу рассматривали соответствующие уголовно-правовые воззрения власти в лице законодателя, судьи и палача. А как к смертной казни относились не власть предержащие, а русский и западноевропейские народы? Были ли их взгляды на смертную казнь похожими?
Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо обратить внимание на ту атмосферу, которая царила вокруг казней в Московском Государстве и странах Западной Европы. Общественное восприятие высшей меры наказания, то, как вели себя русские и западноевропейцы во время казней, несомненно, является одной из тех «лакмусовых бумажек», с помощью которых раскрываются нравственно-психологические особенности разных народов. При этом, конечно, не стоит забывать, что из каждого правила есть исключения, и наверняка и в России, и в Европе были люди, чье отношение к высшей мере наказания не совпадало с общепринятым. Но наличие таких «белых ворон» в статистическом плане не представляет интереса, поскольку, растворяясь в общей гигантской массе, они не могли заслонить собой «доминанту народного характера».
Поведение наших предков во время приведения смертных приговоров в исполнение бесспорно свидетельствует о том, что жестокость и кровожадность не были присущи не только русской власти, но и русскому народу. Ни в отечественных исторических документах, ни в сочинениях иностранцев о России, даже в тех из них, которые принадлежат перу наиболее русофобски настроенных авторов, не зафиксировано случаев, чтобы казни в Московском Государстве сопровождались восторженным ревом толпы, смехом и пением песен, швырянием в осужденного всякой дрянью и прочими неистовствами. Почти не было и попыток вырвать преступника из рук охраны и устроить над ним самосуд либо разорвать в клочья труп казненного.
Наблюдавший за казнью народ был сосредоточен, серьезен, а подчас казни проходили в полной тишине, которую нарушали лишь всхлипывания и шепот молящихся. Пришедшие на казнь нередко покупали у священника свечи, которые горели в течение казни и после нее, а также подавали милостыню близким осужденного. По окончании казни зрители молча расходились. Если в ходе казни, непосредственно перед приведением приговора в исполнение, сообщалось о помиловании преступника, то народ не возмущался тем, что его лишили «самого интересного», а наоборот, испытывал облегчение и радость.
Спокойная обстановка, окружавшая смертную казнь, судя по всему, оказывала влияние и на самочувствие приговоренных, в какой-то мере придавая им ту крепость духа, которая так поражала иностранцев, вероятно, привыкших лицезреть у себя дома совершенно иные сцены. Например, Н. Витсен, видевший несколько русских казней, восклицает: «Как покорно подымаются эти люди, когда их собираются пожаловать петлей! Все не связаны, сами идут наверх к палачу, который набрасывает им на шею толстую лубяную петлю и, после взаимного целования, вздергивает их. Не успеешь оглянуться, и дух уже вон, без всякого труда палача. Они крестятся, пока руки двигаются».
Столь необычное по европейским канонам поведение явившейся на казнь публики, на наш взгляд, объясняется не только врожденной добротой русского народа, выражающейся в том числе в его терпимости по отношению к преступнику, но и высоким уровнем русского национального правосознания. По этому поводу И.Солоневич замечает: «Наше измерение считает преступника «несчастненьким». Западное – злодеем... У нас человек, отбывший уголовное наказание, возвращается в свою прежнюю социальную среду – в Западной Европе он становится конченым человеком: изгоем, парией человеческого общества... В одном из старых немецких охотничьих журналов мне попались путевые наброски какого-то слегка титулованного немецкого туриста по Сибири. Он искренне негодовал на сибирский обычай оставлять за околицей хлеб, сало, соль и махорку для беглецов из сибирской каторги: этакая гнилая славянская сентиментальность».
Народ понимал, что смертная казнь – это не кровавое развлечение, которое власть устраивает на потребу толпы, это – явление принципиально иного порядка. Смертная казнь – это высшая форма отправления земного правосудия, когда у человека по закону отнимают жизнь. Следовательно, присутствуя на казни, народ тем самым, по сути, соучаствует в акте государственной важности, а потому и восприятие им всего происходящего должно быть соответствующим. Раз Государь не счел возможным простить преступника и даровать ему жизнь, значит, он действительно заслуживает смерти. Так пусть же свершится правосудие. Но это должно быть именно правосудие, осуществляемое властью и народом, а не их совместная расправа над поверженным «лиходеем».
По этой причине, кстати, если власть,
Меня вот что интересует, православные архиереи собираются просить прощения у народа за мракобесие своих предшественников, умертвивших тысячи русских людей?
Нет, не попутал. Жгли на кострах наши попы волхвов и родоверов, тех кто попускал сомнения в вере и праве попов творить суды. Даже ярлык получили от татар, позволяющий казнить русских. Я уже не говорю о том, что десятки городов были сожжены в Киевской Руси во время насаждения византийского православия.
"Иван Грозный убивает своего сына". После этой клеветнической картины у Репина отсохла рука. Автор, наверное, решил проверить на себе — отсохнет или нет.
Serfar — спасибо, а статья — заказное анти-русское дерьмо. Во времена Ивана Грозного в Англии одной раза в три больше народа порешили. И ничего. Просвещённая Европа, а Ивана "ужасным" называют (во всяком случае в Германии, так как в немецком языке слова "грозный" нет.
Комментарии
... В период татаро-монгольского ига ... В 1230 году были сожжены за колдовство четыре волхва...
1237 год — начало нашествия татаро-монгол на Русь.
Кроме того, жестокая казнь Григория Чудотворца подлым Князем Ростиславом мало сообразуется с "Умер свт. Григорий Чудотворец в царствование императора Аврелиана между 270 и 275 гг." — Спецназовец князь Ростислав пробрался в Византию для жестокого ритуального убийства?
В общем, статья очень оригинальная, сибо. Посмеялся.
Публикуем очерк, завершающий сравнительный разбор вопроса о смертной казни в Русском государстве и Западной Европе. Начало: «Цивилизованная» Европа и «варварская» Москва на примере смертной казни".
Сопоставляя русское и западноевропейское законодательство о смертной казни и практику его применения, мы по существу рассматривали соответствующие уголовно-правовые воззрения власти в лице законодателя, судьи и палача. А как к смертной казни относились не власть предержащие, а русский и западноевропейские народы? Были ли их взгляды на смертную казнь похожими?
Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо обратить внимание на ту атмосферу, которая царила вокруг казней в Московском Государстве и странах Западной Европы. Общественное восприятие высшей меры наказания, то, как вели себя русские и западноевропейцы во время казней, несомненно, является одной из тех «лакмусовых бумажек», с помощью которых раскрываются нравственно-психологические особенности разных народов. При этом, конечно, не стоит забывать, что из каждого правила есть исключения, и наверняка и в России, и в Европе были люди, чье отношение к высшей мере наказания не совпадало с общепринятым. Но наличие таких «белых ворон» в статистическом плане не представляет интереса, поскольку, растворяясь в общей гигантской массе, они не могли заслонить собой «доминанту народного характера».
Поведение наших предков во время приведения смертных приговоров в исполнение бесспорно свидетельствует о том, что жестокость и кровожадность не были присущи не только русской власти, но и русскому народу. Ни в отечественных исторических документах, ни в сочинениях иностранцев о России, даже в тех из них, которые принадлежат перу наиболее русофобски настроенных авторов, не зафиксировано случаев, чтобы казни в Московском Государстве сопровождались восторженным ревом толпы, смехом и пением песен, швырянием в осужденного всякой дрянью и прочими неистовствами. Почти не было и попыток вырвать преступника из рук охраны и устроить над ним самосуд либо разорвать в клочья труп казненного.
Наблюдавший за казнью народ был сосредоточен, серьезен, а подчас казни проходили в полной тишине, которую нарушали лишь всхлипывания и шепот молящихся. Пришедшие на казнь нередко покупали у священника свечи, которые горели в течение казни и после нее, а также подавали милостыню близким осужденного. По окончании казни зрители молча расходились. Если в ходе казни, непосредственно перед приведением приговора в исполнение, сообщалось о помиловании преступника, то народ не возмущался тем, что его лишили «самого интересного», а наоборот, испытывал облегчение и радость.
Спокойная обстановка, окружавшая смертную казнь, судя по всему, оказывала влияние и на самочувствие приговоренных, в какой-то мере придавая им ту крепость духа, которая так поражала иностранцев, вероятно, привыкших лицезреть у себя дома совершенно иные сцены. Например, Н. Витсен, видевший несколько русских казней, восклицает: «Как покорно подымаются эти люди, когда их собираются пожаловать петлей! Все не связаны, сами идут наверх к палачу, который набрасывает им на шею толстую лубяную петлю и, после взаимного целования, вздергивает их. Не успеешь оглянуться, и дух уже вон, без всякого труда палача. Они крестятся, пока руки двигаются».
Столь необычное по европейским канонам поведение явившейся на казнь публики, на наш взгляд, объясняется не только врожденной добротой русского народа, выражающейся в том числе в его терпимости по отношению к преступнику, но и высоким уровнем русского национального правосознания. По этому поводу И.Солоневич замечает: «Наше измерение считает преступника «несчастненьким». Западное – злодеем... У нас человек, отбывший уголовное наказание, возвращается в свою прежнюю социальную среду – в Западной Европе он становится конченым человеком: изгоем, парией человеческого общества... В одном из старых немецких охотничьих журналов мне попались путевые наброски какого-то слегка титулованного немецкого туриста по Сибири. Он искренне негодовал на сибирский обычай оставлять за околицей хлеб, сало, соль и махорку для беглецов из сибирской каторги: этакая гнилая славянская сентиментальность».
Народ понимал, что смертная казнь – это не кровавое развлечение, которое власть устраивает на потребу толпы, это – явление принципиально иного порядка. Смертная казнь – это высшая форма отправления земного правосудия, когда у человека по закону отнимают жизнь. Следовательно, присутствуя на казни, народ тем самым, по сути, соучаствует в акте государственной важности, а потому и восприятие им всего происходящего должно быть соответствующим. Раз Государь не счел возможным простить преступника и даровать ему жизнь, значит, он действительно заслуживает смерти. Так пусть же свершится правосудие. Но это должно быть именно правосудие, осуществляемое властью и народом, а не их совместная расправа над поверженным «лиходеем».
По этой причине, кстати, если власть,