Эх, что за дивная пора — эта ранняя осень! Выйдешь, бывало, за околицу, к поскотине, туда, где развалины энергоблока покрыты нежным хищным мхом, вовсю ерошащим свои игольчатые присоски. Остановишься, обопрешься плечом на старый танк с противоатомной защитой, по самую проеденную слизнями башню утонувший в застывшей стеклянистой луже. Полной грудью вдохнешь запах горького миндаля и прелого сена, которые доносит ласковый южный ветерок. Красота! Особенно, когда солнце заходит, окунаясь в радужные закатные цвета, купаясь в маслянистых разноцветных испарениях, поднимающихся со старого кладбища. А там, глядишь, и ложносолнце уже восходит, выбрасывая навстречу закату шевелящиеся кляксы протуберанцев.
Чу! То ли кукованье, то ли кукареканье слышится издалека, звонко ухает в насыщенном хлорными парами воздухе. Вглядишься пристальнее — ба, да это же лягушки! Самые обычные, шестиногие, с жестким хитиновым панцирем. Вон они, прячутся в камышах, приветливо машут оттуда шипастыми клешнями. Обыкновенные лягушки, молодые еще, всего с пол-трактора величиной, вот и резвятся.
Постоишь так, послушаешь, как на вечерней зорьке что-то бухнет, звякнет и рассыплется дробным гулом в старом саркофаге: значит, к дождю. И впрямь — вот он, еще теплый дождик, каждая капля разных цветов, шипят и дымятся на земле, проедая глубокие впадины в танковой броне. Ну да не привыкать, от этого только волосы вьются сильнее, да в груди начинает громче стучать правое сердце.
И пастух уже гонит домой свое стадо, нагулявшееся за день. Тяжело идут коровы, оставляя за собой широкие полосы едкой зеленой слизи, ласково мычат, тянут вперед, к хозяйкам, суставчатые шеи с добрыми глазами на длинных стебельках. Бредут, кормилицы. Степенно поздороваешься с пастухом, и каждая его голова тебе в ответ кивнет устало, но уважительно.
Вот теперь и домой можно, пока из леса не вышел Бабайка — щетинистый, страшный, с трафаретным номером на спине старого изорванного комбинезона.
Пришел домой — и спать.
Проснулся. Ужасно болит голова и хочется есть, за стеной скрипят тренажёром и откуда то с улицы доносится тонкий аромат доширака. Сейчас послушаю что крутят по УВБ-76 и пойду картошку садить. Но сначала нужно выгнать красивую девушку, она уже весь продовольственный запас сожрала.
Если у вас есть маленькие детки, то заведите для них ёжика. Желательно взрослого. Сделайте ему норку из газет.К запаху детки быстро привыкнут. Зато сколько радости он доставит! Он очень забавно всю ночь будет шебуршать газетками и бегать по квартирке, звонко стуча лапками.
- Дорогая, слушай сюда, — сказал я, уходя на работу. – Кажется, меня повышают в должности. Предлагаю это дело отметить. Сегодня всё выяснится, а вечерком давай где-нибудь встретимся.
— Удачи! – сказала Любимая и поцеловала меня.
— Понял, — кивнул я и пошёл на работу.
Вечерело. Я сидел на крылечке дачного домика, курил в темнеющее небо и поглядывал на телефон.
Раздался разъярённый звонок:
— Ты где шляешься? – нежно орала Любимая.
— Я шляюсь? – возмутился я. – Я жду тебя уже четыре часа, а тебя всё нет!
— Где меня нет? – рявкнула Любимая.
— Вот тут, у дачи.
— Какого хрена ты попёрся на дачу?
— Тебе напомнить утренний разговор? – обиделся я. – Я говорю «Давай вечером где-нибудь встретимся». Ты назвала место «У дачи». Что не так?
Любимая швырнула трубку с грохотом упавшего самосвала.
Дасти, ты записываешь?
- Мусор можешь захватить? – ворчливо поинтересовалась Любимая.
— Для тебя, дорогая, всё что угодно! – горячо сказал я.
Я вытащил из ящика стола купленный четыре года назад газовый пистолет и стал осторожно подкрадываться к мусорному ведру.
— Всем оставаться на местах! – заорал я. – Мусор! Ты захвачен! Выходи с поднятыми руками и не делай резких движений! Размеры выкупа будут сообщены тебе дополнительно!
Любимая понаблюдала за этой сценой, тяжело вздохнула и стукнула меня половником по лбу.
— Вынеси мусор и не выпендривайся, — устало попросила она.
памятка Дасти
Комментарии
Постоишь так, послушаешь, как на вечерней зорьке что-то бухнет, звякнет и рассыплется дробным гулом в старом саркофаге: значит, к дождю. И впрямь — вот он, еще теплый дождик, каждая капля разных цветов, шипят и дымятся на земле, проедая глубокие впадины в танковой броне. Ну да не привыкать, от этого только волосы вьются сильнее, да в груди начинает громче стучать правое сердце.
И пастух уже гонит домой свое стадо, нагулявшееся за день. Тяжело идут коровы, оставляя за собой широкие полосы едкой зеленой слизи, ласково мычат, тянут вперед, к хозяйкам, суставчатые шеи с добрыми глазами на длинных стебельках. Бредут, кормилицы. Степенно поздороваешься с пастухом, и каждая его голова тебе в ответ кивнет устало, но уважительно.
Вот теперь и домой можно, пока из леса не вышел Бабайка — щетинистый, страшный, с трафаретным номером на спине старого изорванного комбинезона.
Пришел домой — и спать.
Ездил в жёлтой БМВухе, линух рекламировал.
— Удачи! – сказала Любимая и поцеловала меня.
— Понял, — кивнул я и пошёл на работу.
Вечерело. Я сидел на крылечке дачного домика, курил в темнеющее небо и поглядывал на телефон.
Раздался разъярённый звонок:
— Ты где шляешься? – нежно орала Любимая.
— Я шляюсь? – возмутился я. – Я жду тебя уже четыре часа, а тебя всё нет!
— Где меня нет? – рявкнула Любимая.
— Вот тут, у дачи.
— Какого хрена ты попёрся на дачу?
— Тебе напомнить утренний разговор? – обиделся я. – Я говорю «Давай вечером где-нибудь встретимся». Ты назвала место «У дачи». Что не так?
Любимая швырнула трубку с грохотом упавшего самосвала.
Дасти, ты записываешь?
— Для тебя, дорогая, всё что угодно! – горячо сказал я.
Я вытащил из ящика стола купленный четыре года назад газовый пистолет и стал осторожно подкрадываться к мусорному ведру.
— Всем оставаться на местах! – заорал я. – Мусор! Ты захвачен! Выходи с поднятыми руками и не делай резких движений! Размеры выкупа будут сообщены тебе дополнительно!
Любимая понаблюдала за этой сценой, тяжело вздохнула и стукнула меня половником по лбу.
— Вынеси мусор и не выпендривайся, — устало попросила она.
памятка Дасти
Пойду куплю объектив для фотика, в связи с такой мрачной погодой хочется побольше светосилы